Неточные совпадения
Старшая девочка, лет девяти, высокенькая и тоненькая, как спичка, в одной худенькой и разодранной всюду рубашке и в накинутом на голые плечи ветхом драдедамовом бурнусике, сшитом ей, вероятно, два года назад, потому что он не доходил теперь и до колен, стояла в углу подле маленького
брата, обхватив его шею своею длинною, высохшею как спичка рукой.
Николай Петрович родился на юге России, подобно
старшему своему
брату Павлу, о котором речь впереди, и воспитывался до четырнадцатилетнего возраста дома, окруженный дешевыми гувернерами, развязными, но подобострастными адъютантами и прочими полковыми и штабными личностями.
— Можно, — ответил Ермолай с обычной своей невозмутимостью. — Вы про здешнюю деревню сказали верно; а только в этом самом месте проживал один крестьянин. Умнеющий! богатый! Девять лошадей имел. Сам-то он помер, и
старший сын теперь всем орудует. Человек — из глупых глупый, ну, однако, отцовское добро протрясти не успел. Мы у него лошадьми раздобудемся. Прикажите, я его приведу.
Братья у него, слышно, ребята шустрые… а все-таки он им голова.
Меньшой
брат пошел, а
старший остался.
После
старшего сел другой
брат, и он ездил долго и тоже хлыстом разогнал Воронка и проскакал из-под горы. Он еще хотел ездить, но третий
брат просил, чтобы он поскорее пустил его. Третий
брат проехал и на гумно, и вокруг сада, да еще и по деревне, и шибко проскакал из-под горы к конюшне. Когда он подъехал к нам, Воронок сопел, а шея и лопатки потемнели у него от пота.
Но
старшие и опытнейшие из
братии стояли на своем, рассуждая, что «кто искренно вошел в эти стены, чтобы спастись, для тех все эти послушания и подвиги окажутся несомненно спасительными и принесут им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и ропщет, тот все равно как бы и не инок и напрасно только пришел в монастырь, такому место в миру.
Было ему тогда всего двадцать лет (
брату его Ивану шел тогда двадцать четвертый год, а
старшему их
брату, Дмитрию, — двадцать восьмой).
Братья Ляпины — старики, почти одногодки.
Старший — Михаил Иллиодорович — толстый, обрюзгший, малоподвижный, с желтоватым лицом, на котором, выражаясь словами Аркашки Счастливцева, вместо волос «какие-то перья растут».
У
братьев жизнь была рассчитана по дням, часам и минутам. Они были почти однолетки, один брюнет с темной окладистой бородкой, другой посветлее и с проседью.
Старший давал деньги в рост за огромные проценты. В суде было дело Никифорова и Федора Стрельцова, обвиняемого первым в лихоимстве: брал по сорок процентов!
Старший Федор все так же ростовщичал и резал купоны, выезжая днем в город, по делам. Обедали оба
брата дома, ели исключительно русские кушанья, без всяких деликатесов, но ни тот, ни другой не пил. К восьми вечера они шли в трактир Саврасенкова на Тверской бульвар, где собиралась самая разнообразная публика и кормили дешево.
Когда жили в городе, мы каждый день учились, только по воскресеньям и по праздникам ходили гулять и играли с
братьями. Один раз батюшка сказал: «Надо
старшим детям учиться ездить верхом. Послать их в манеж». Я был меньше всех
братьев и спросил: «А мне можно учиться?» Батюшка сказал: «Ты упадешь». Я стал просить его, чтоб меня тоже учили, и чуть не заплакал. Батюшка сказал: «Ну, хорошо, и тебя тоже. Только смотри: не плачь, когда упадешь. Кто ни разу не упадет с лошади, не выучится верхом ездить».
Два
брата делали все наперекор
старшему, он — им.
У моего отца был еще
брат,
старший обоих, с которым он и Сенатор находились в открытом разрыве; несмотря на то, они именьем управляли вместе, то есть разоряли его сообща.
Однажды они начали игру в прятки, очередь искать выпала среднему, он встал в угол за амбаром и стоял честно, закрыв глаза руками, не подглядывая, а
братья его побежали прятаться.
Старший быстро и ловко залез в широкие пошевни, под навесом амбара, а маленький, растерявшись, смешно бегал вокруг колодца, не видя, куда девать себя.
Нравилось мне, как хорошо, весело и дружно они играют в незнакомые игры, нравились их костюмы, хорошая заботливость друг о друге, особенно заметная в отношении
старших к маленькому
брату, смешному и бойкому коротышке.
Он так часто и грустно говорил: было, была, бывало, точно прожил на земле сто лет, а не одиннадцать. У него были, помню, узкие ладони, тонкие пальцы, и весь он — тонкий, хрупкий, а глаза — очень ясные, но кроткие, как огоньки лампадок церковных. И
братья его были тоже милые, тоже вызывали широкое доверчивое чувство к ним, — всегда хотелось сделать для них приятное, но
старший больше нравился мне.
С неделю
братья не выходили во двор, а потом явились более шумные, чем прежде; когда
старший увидал меня на дереве, он крикнул ласково...
Но
старший, родной
брат этого Папушина, недавно также умерший, был известный богатый купец.
Братья молча постояли
Да в затылке почесали.
«Спрос не грех. Прости ты нас, —
Старший молвил, поклонясь, —
Коли так, не заикнуся
Уж о том». — «Я не сержуся, —
Тихо молвила она, —
И отказ мой не вина».
Женихи ей поклонились,
Потихоньку удалились,
И согласно все опять
Стали жить да поживать.
Братья милую девицу
Полюбили. К ней в светлицу
Раз, лишь только рассвело,
Всех их семеро вошло.
Старший молвил ей: «Девица,
Знаешь: всем ты нам сестрица,
Всех нас семеро, тебя
Все мы любим, за себя
Взять тебя мы все бы ради,
Да нельзя, так Бога ради
Помири нас как-нибудь:
Одному женою будь,
Прочим ласковой сестрою.
Что ж качаешь головою?
Аль отказываешь нам?
Аль товар не по купцам...
А приехал он на родину уж единственным наследником после умерших вскоре один за другим отца,
старшего бездетного
брата и матери.
Скоро после Герасимова ухода
старшего женатого
брата в солдаты забрали.
Тем не менее, так как у меня было много
старших сестер и
братьев, которые уже учились в то время, когда я ничего не делал, а только прислушивался и приглядывался, то память моя все-таки сохранила некоторые достаточно яркие впечатления.
Я, лично, рос отдельно от большинства
братьев и сестер (старше меня было три
брата и четыре сестры, причем между мною и моей предшественницей-сестрой было три года разницы) и потому менее других участвовал в общей оргии битья, но, впрочем, когда и для меня подоспела пора ученья, то, на мое несчастье, приехала вышедшая из института
старшая сестра, которая дралась с таким ожесточением, как будто мстила за прежде вытерпенные побои.
Отец игумен со всею
братией соборне провожал нового монастырского благодетеля. Сначала в часовню пошли, там канон в путь шествующих справили, а оттуда до ворот шли пеши. За воротами еще раз перепрощался Патап Максимыч с отцом Михаилом и со
старшими иноками. Напутствуемый громкими благословеньями старцев и громким лаем бросавшихся за повозками монастырских псов, резво покатил он по знакомой уже дорожке.
Да и
старший мой дядя — его
брат, живший всегда при родителях, хоть и опустился впоследствии в провинциальной жизни, но для меня был источником неистощимых рассказов о Московском университетском пансионе, где он кончил курс, о писателях и профессорах того времени, об актерах казенных театров, о всем, что он прочел. Он был юморист и хороший актер-любитель, и в нем никогда не замирала связь со всем, что в тогдашнем обществе, начиная с 20-х годов, было самого развитого, даровитого и культурного.
Кажется, он привел ко мне Благосветлова, издателя"Дела", которого я в Петербурге никогда и нигде не встречал. В Париже у Благосветлова был постоянный сотрудник, один из
братьев Реклю —
старший, Эли. С ним я уже был знаком и у него видал и его младшего
брата Элизе, и тогда уже известного географа, но еще не прославившегося как анархист.
Нигде в Европе не было
братьев Штраус — этих истых детей Вены, сыновей
старшего Иоганна Штрауса, сделавшего вместе с своим соперником Лайнером из вальса самую типичную форму легкой музыки, с оригинальной, народно-австрийской печатью.
Вскоре после того мы с Вырубовым посетили А.И. При нем тогда была только Н.А.Огарева и их дочь Лиза, официально значившаяся также как девица Огарева. Он просил меня навещать его и собирался взять на зиму меблированную квартиру. Но это ему не удалось тогда сделать. Он получил депешу, что его
старшая дочь Н.А. серьезно заболела какой-то нервной болезнью, и он тотчас же решил ехать во Флоренцию, где она гостила тогда у
брата своего Александра, профессора в тамошнем Институте высших наук.
В кружке, куда я попадал, главную роль играли Михаэлис и один из
братьев Неклюдовых, бывших казанских студентов. Иван,
старший, весь ушел в книжки и лекции и сделался потом образцовым сенатским чиновником.
Я опять в первый раз услыхал, что я — «воспитанный молодой человек», притом «из губернии», и это для меня была приятная новость. В это время послышалось звяканье бубенчиков. По мосту и затем мимо нас проехала небольшая тележка, запряженная круглой лошадкой; в тележке сидели обе сестры Линдгорст, а на козлах, рядом с долговязым кучером, — их маленький
брат. Младшая обернулась в нашу сторону и приветливо раскланялась.
Старшая опять надменно кивнула головой…
Вскоре в пансионе стало известно, что все три
брата участвовали в стычке и взяты в плен.
Старший ранен казацкой пикой в шею…
Я был в последнем классе, когда на квартире, которую содержала моя мать, жили два
брата Конахевичи — Людвиг и Игнатий. Они были православные, несмотря на неправославное имя
старшего. Не обращая внимания на насмешки священника Крюковского, Конахевич не отказывался от своего имени и на вопросы в классе упрямо отвечал: «Людвиг. Меня так окрестили».
Было у нас несколько чистых великороссов, в том числе два
брата Сухановы, из которых
старший шел всегда первым…
— Это скверно, Володя! Ну что бы ты сделал, ежели бы меня не встретил? — сказал строго, не глядя на
брата,
старший.
— Ну, как я рад, — сказал
старший, вглядываясь в
брата. — Пойдем на крыльцо — поговорим.
Кое-как успокоив себя, он вошел в комнату; но прошло 1/4 часа, а он всё не выходил к
брату, так что
старший отворил наконец дверь, чтоб вызвать его.
Петр Иванович Адуев, дядя нашего героя, так же как и этот, двадцати лет был отправлен в Петербург
старшим своим
братом, отцом Александра, и жил там безвыездно семнадцать лет. Он не переписывался с родными после смерти
брата, и Анна Павловна ничего не знала о нем с тех пор, как он продал свое небольшое имение, бывшее недалеко от ее деревни.
В доме князя было большое оживление, так как с неделю уже гостили:
брат Ивана Васильевича — князь Василий, его жена — Зоя Александровна, тринадцатилетний сын Виктор и две дочери, —
старшая Соня, ровесница Шуре, и десятилетняя Анюта.
— Род князей Шестовых окончился со смертью моего покойного батюшки, — сурово поглядела она не него, — мои
братья Дмитрий и Александр были князьями только бумагам, первый женился на какой-то польской жидовке, прижил с ней двух дочерей, из которых младшая умерла чуть не накануне своей свадьбы с каким-то докторишкой, а
старшая сослана в каторжную работу за отравление
брата Александра и его третьей жены. Достойная племянница достойных этой смерти дяди и теки.
— Присягая покойному государю, — отвечал Гагарин, — мы присягали вместе и тому наследнику, который назначен будет. Теперь мы не имеем ввиду никакого акта, которым он назначал себе наследника: следовательно, долг наш — обратиться к коренному закону 1797 года, а по этому закону, при беспотомственной кончине императора, престол переходит к
старшему после него
брату.
Самолюбие последнего было оскорблено — Фотий делал ему наставления в присутствии
старшего монастырской
братии и далеко с ним не церемонился.
Я забыл сказать, что оба
брата Захаревские имеют довольно странные имена:
старший называется Иларион Ардальоныч, а младший — Виссарион Ардальоныч. Разговор, разумеется, начался о моей ссылке и о причине, подавшей к этому повод. Иларион Захаревский несколько раз прерывал меня, поясняя
брату с негодованием некоторые обстоятельства. Но тот выслушал все это весьма равнодушно.
Домой поехали мы вместе с
старшим Захаревским. Ему, по-видимому, хотелось несколько поднять в моих глазах
брата.
Инженер встретил меня с распростертыми объятиями.
Старший Захаревский был уже у
брата и рассказал ему о моем приезде.
Когда ей приходилось особенно тошно, она вечером завертывала на покос к Чеботаревым, — и люди они небогатые, свой
брат, и потом товарка здесь была у Наташки,
старшая дочь Филиппа, солдатка Аннушка, работавшая на фабрике вместе с Наташкой.
— С вами? Вы давеча хорошо сидели и вы… впрочем, всё равно… вы на моего
брата очень похожи, много, чрезвычайно, — проговорил он покраснев, — он семь лет умер;
старший, очень, очень много.
— Родителей лишилась? — повторила она. — Это — ничего! Отец у меня такой грубый,
брат тоже. И — пьяница.
Старшая сестра — несчастная… Вышла замуж за человека много старше ее. Очень богатый, скучный, жадный. Маму — жалко! Она у меня простая, как вы. Маленькая такая, точно мышка, так же быстро бегает и всех боится. Иногда — так хочется видеть ее…
Рабочие казались все чисто умытыми. Мелькала высокая фигура
старшего Гусева; уточкой ходил его
брат и хохотал.
— Не родня я ему, — сказала она, — но знаю его давно и уважаю, как родного
брата…
старшего!